№4 (11331)
Пятница, 12 января 2018 года


Линкольн в Бардо
В октябре прошлого года произошло два знаменательных события в мировой литературе. Престижнейшие литературные премии получили японец Кадзуо Исигуро и американец Джордж Сондерс. И если присуждение Нобелевки Кадзуо Исигуро за его роман “Остаток дня” — это вежливый и почтительный поклон в сторону массового читателя (и даже зрителя), то история с Джорджем Сондерсом, получившим Букеровскую премию, — совсем другой коленкор.
    Победа его романа “Линкольн в Бардо” — триумф андеграунда (что бы это понятие сейчас ни значило), подвальной классики и, быть может, предсказуемый, но правильный выбор членов жюри. В этот раз Букер дали за литературу ради литературы, а не за заслуги, политкорректность или повестку дня.
    “Линкольн в Бардо” — действительно стоящий роман, хотя у Сондерса и дебютный: до этого автор работал исключительно с краткой прозой. Это книга, которую вы либо забросите после первых же страниц, либо прочитаете от корки до корки.
    Повествование начинается с того, как в 1862 году американский президент Авраам Линкольн устраивает светский прием, а в это время на втором этаже от брюшного тифа умирает его сын Уильям. Говорят, что Вилли был любимцем отца, а некоторые газеты утверждали, что президент был настолько сломлен, что ночевал в крипте с упокоенным телом сына. Только Вилли никак не может обрести покой — его душа застревает в мире, отдаленно напоминающем Чистилище, в том самом Бардо. Согласно Тибетской книге мертвых, Бардо — это промежуточное состояние между жизнью и смертью, и этот пограничный мир Сондерс превращает в белесое нечто, населенное всевозможными демонами и сгустками энергии. Тут Вилли и пребывает вместе с сонмом других душ, пока где–то за невидимой перегородкой плачет его отец.
    “Линкольн в Бардо” можно назвать историческим романом с большой–большой натяжкой — впрочем, он и не претендует на документальность. Напротив, Сондерс берет достоверный факт смерти сына американского президента и начинает сплетать его с сомнительными документами, мнениями очевидцев и современников, таким образом обыгрывая привычный постулат постмодернизма о рыхлости истины и размытости фактов.
    За подобное сопоставление могут закидать литературоведческими табуретками, но все же хочется сравнить “Линкольна в Бардо” с “Бардо иль не Бардо” Антуана Володина. Если вы не буддист и не приверженец азиатских мистических практик, то литературы — уж тем более художественной — об этом месте удастся найти не так много. Такая аналогия необходима и для того, чтобы показать, насколько отличается подход авторов, вписывающих своих героев в подобные декорации. Если Володин пинает труп постмодернизма и, подобно Беккету, рассуждает о невозможности и исчерпанности письма, то Сондерс берет дефибриллятор — и у постмодерна в его романе начинает биться сердце.
    Прежде всего “Линкольн в Бардо” — это полифонический роман с голосами более ста заблудших душ, которые вторят друг другу, гудят все громче и громче — и вдруг замолкают на полуслове; это роман–сплав исторического факта и шизофренического словоизвержения. А еще это по–сондеровски своеобразная мифологема о мистическом пребывании мальчика в потустороннем мире, пока его душа не превратится в тонкий сгусток энергии или не реинкарнирует. И еще — это большой разговор о любви и страдании, душещипательная и вместе с тем гротескная история о потере сына.

Владимир ПИРОГОВ.
Фото из Интернета.